14 Ноября, Четверг

Открывайте страницы на портале Mirmuz.com!

Петра КАЛУГИНА. "Курлы-мурлы наяды городской".

  • PDF

petra_kaluginaО поэзии Елены Наильевны.



Курлы-мурлы наяды городской


                          (о поэзии Елены Наильевны)

 

«Ну как я прочитала? Нормально?» – взволнованно спросила, вернувшись за наш столик, поэтесса Х. Тут же она получила множество комментариев, в основном приятных, а самыми точными – на мой взгляд – оказались слова поэта Алексея Григорьева. Он отметил, что пока среди всего прозвучавшего ее стихи были «наиболее аутентичными». Вот, бинго! Аутентичными! Я обрадованно развернулась к нему. Я и сама в последнее время ищу в поэзии именно этой штуки: ощущения авторской аутентичности. Которую, впрочем, каждый понимает по-своему. Я понимаю так: это когда автор отчётливо равен самому себе; когда текст и человек соотнесены особым образом: между ними найден самый короткий путь. И это отнюдь не банальная прямая. Это скорее мостик, или, ещё точнее, момент успешного «переброса» с одного берега на другой. Что úменно «перебрасывается», вытянув ложноножку и закрепившись с ее помощью на берегу читательского восприятия, — предмет отдельного обсуждения... и отличный повод поговорить о стихах Елены Наильевны.

Потому что она – тоже. Из таких, «наиболее аутентичных». Выдающих на-гора породу эксклюзивной, частной подлинности, добытую из чувственного опыта жизни, чувства себя. Сравнение с рудодобычей кажется мне удачным еще и потому, что во многих случаях в стихах Е.Н. присутствует намеренная «чумазость» стиля, все эти «чо такого», «ну а чо», «люблюлюблю», «хрю», «комон», «блин, Онегин», и прочая суровая правда речи обывателя/ обитателя соцсетей. Елена Наильевна не отбрасывает этот материал как ненужный шлак, использует его дерзко и со вкусом – я думаю, исключительно из верности своему принципу. А принцип, вполне возможно, у неё таков: если переводишь жизнь в поэзию, делай это максимально близко к оригиналу. Предельно близко. Так близко, насколько хватает таланта, души, дыхания... смелости.

Дыма седая просинь.

Неба ночной винил.

Ты же меня не бросил.

Ты меня уронил.

Разницы, впрочем, мало.

Я раскололась – бдзынь! –…

                              «Ты меня уронил»

 

Помню, много шума наделало это «бдзынь» на недавнем Чемпионате Балтии: во-первых, принесло автору серебро, во-вторых – вызвало бурю возмущения в духе «было столько серьёзных, сложно- и тонко- устроенных, высокоштильных стихов, а победило бдзынь!!!» На что хочется, пожав плечами, ответить: ну да. А почему бы и нет? Если убрать из этой фразы нотку негодования и осмыслить ее в нейтральном ключе, просто как факт, как данность, то можно прийти к разным интересным выводам.

Например, о природе тонкости в поэзии. Обязательно ли тонкость – синоним сложности, неочевидности, мерцательности смысла, «разбрызганности» его по тексту фрагментами пазла, словно островки клюквы на болоте – дабы интеллект читателя, уподобясь скребку для сбора ягод, прочёсывал гущи и кущи ассоциаций в поисках того, что действительно хотел сказать автор.

Я вот считаю, что Елена Наильевна – тончайший лирик. Но ее тонкая, нежная, ажурная, как чулки от Гуччи, лирика бывает даже не то чтобы «дана напрямую» – нет, всё гораздо запущеннее: она бывает выдвинута читателю, как предъява, с шиком-гиком-эпатажем заголена перед ним, как те самые «филеи» из стихотворения про усталый поезд, которое я, пожалуй, приведу здесь целиком:

 

Тётки на нижних ехали, я на верхнем.

Тётки, не замолкая, весь день трындели,

что, например, мы женщины, мы померкнем,

нам уж и так уж не до утех в постели.

 

Будем беззубо шамать кусочки репы

(мы и сейчас не больно нужны на свете),

только семья останется, только скрепы:

верность, любовь, святые Февронья с Петей.

 

Я отраженье кривое ловила в блюдце,

рану души черешней себе врачуя.

Думала: "Боже, когда же они заткнутся?

Как же хочу тишины, тишины хочу я!

 

Этого пресловутого поездного

"тЫ-дым, ты-дЫм", в окне проводов, как нитей,

книги, облупленных станций, и книги снова

да молчаливых задумчивых чаепитий.

 

Чтобы не то что слово - а взгляды редки,

мутным белёсым глазом, как у селёдки".

Только не унимались мои соседки.

Хрен там, не умолкали мои трещотки.

 

Плёлся седыми полями усталый поезд.

Я, не придумав, как объяснить толково,

спрыгнула с полки, достала чулки и пояс

и, оголяясь (тётки же, чо такова),

 

стала натягивать, медленно и лениво.

Тётки заёрзали, вперившись мне в филеи.

Мимо в окне проплывали, желтея, нивы,

а вдалеке забрезжил закат, алея.

 

Поезд качался, как на колу мочало.

Я же, не отступая, включила дуру:

"Вы, - говорю, - спросили, а я молчала".

"Я, - говорю, - к любовнику еду, в Тулу.

 

Он там меня встречает с букетом лилий.

Он сверхсекретно записан в моей "мобиле".

Дальше всё будет сразу в автомобиле.

А на мораль и общество мы забили".

 

"Нам, - говорю, - по нраву вот эти позы,

а вот такие в моде сейчас едва ли".

Тётки салфеткой вытерли абрикосы

и до конечной станции их жевали.

 

Были стаканы с чаем слегка прыгучи,

и огоньки станционные в них плясали.

Я же лежала на полке в чулках от Гуччи,

и тишина стояла, как ножик в сале!

 

Я засыпала...Сухая темнела балка...

Между стеклом и рамой пожухла муха...

Мне показалось, шепнула одна: "Хабалка".

Или приснилось, вторая зевнула: "Шлюха".

 

Я улыбнулась, кажется, им в ответ, а

мир закружился,

рассыпавшись в миг на части:

"тЫ-дым, ты-дЫм" - и только полоски света,

"тЫ-дым, ты-дЫм" - и так до конечной.

Счастье.

                               Плёлся седыми полями усталый поезд

 

Эротизмом, игривыми самоироничными ню-презентациями лирика Е.Н., конечно же, не ограничивается – они только внешнее, броско-заманýшное, призванное завлечь читателя и обаять, пустив радужную пыль в глаза. Лирика женскости, чувственности, лирика тела. На этом уровне – внешнего и вещного – героиня Е.Н. всегда или как правило во что-то одета (чулки и пояс, лабунтены, длинный плащ, пуанты с пачкой, платьице из сатина, китайский халат с яблоневым узором, туфельки; или же «почти одета», или «одежда сброшена на ковёр» – и это только в одной присланной мне подборке из 15-ти текстов!). И на этом же уровне автор наиболее ироничен. Тут присутствуют все оттенки, фасоны и бренды иронии, от лёгкого любовного подтрунивания – через фонтанирование остроумием – вдоль феерического бурлеска – сквозь дикий сад изощрённейших каламбуров – и до мрачноватого сарказма.

74687829_2487158358223720_7353730871205036032_n
Елена Наильевна

Эта ирония отчаянно сексуальна, даже когда автор, вроде бы, смеётся над собой. «Я же лежала на полке в чулках от Гуччи» – ну смешно же. В плацкарте, в компании доставучих «тёток», лежать на верхней полке в чулках от Гуччи – как дурак с мытой шеей, типа того. Ан нет, картинка работает на то, чтобы героиня предстала не столько в смешном свете, сколько в весьма соблазнительном.

Казалось бы, что такого уж чувственного в словах «балда» и «тупица»? Однако если речь идет об отуплении страстью, с которой героиня (как заворожённая, глаза в кучку) смотрит на губы своего собеседника, вожделенного, но слишком занятого светскими речами, чтобы заметить ее вожделение, то-о-о…

Даже «матроной» и «толстушкой» автор умеет назвать себя так, что у читателя не остается сомнений – эта матрона сложена как девочка, а толстушка и не толстушка вовсе, а грациозная статуэтка.

 

…И тогда проснулась во мне зверина,

отложила булочку и пюре:

не толстушка больше, а балерина,

па-де-де, адажио и антре!

 

И в пуанты с пачкой влезая споро,

с драмой в сердце, с яблоком в животе,

я кручу, как девочка из фарфора,

32 классических фуэте.

                                             Балерина

 

Девочка из фарфора… женский вариант гуттаперчевого мальчика… Если ее уронить – разобьется, бдзынь! Где-то здесь, может быть, проходит прихотливо прочерченная, тонкая трещинка-паутинка внутренней драмы. Конфликт цельности и расколотости, существующий в героине Е.Н.

Округло-телесное, наливное, с «формами», эффектно обозначенными не чулками, так бикини, не бикини – так игривым халатиком а-ля не виноватая я, он сам пришел. И – с другой стороны – нечто хрупкое, непоправимо «уроненное», разлетевшееся на осколки… или вот-вот готовое разлететься, зависшее в воздухе за миг до катастрофы.

Иногда две эти крайности сходятся в образе мамско-домохозяйском, тоже насыщенно ироничном и чувственном.

 

Я на кожаном диване,
как модель для Модильяни,
развалилась и лежу,
развалилась на кусочки -
в ночь бессонную у дочки
было много куражу.

Замерла: ни с боку на бок,
ни накрыться (хоть и надо б),
ни ногою шевельнуть.
Я не злюсь, не улыбаюсь,
выключаюсь, вырубаюсь,
лишь вздымают вдохи грудь.

Ни эмоций, ни желаний,
всё модельней, модильяней
(с погремушкой у виска)
становлюсь я с недосыпа,
на диван себя рассыпав,
уронив и
расплескав.

                                        Модель для Модельяни

 

…и я б танцевала в бикини на пляже, я б
босой по траве, но приходит ноябрь
ноябрь
требует сплина, сонливости и тоски
а у меня гарри поттер и пауки
фиксики, свинка пеппа и три кота
прятки и гонки, кубики и лапта
танки и динозавры, парад планет
а у меня математика (боже, нет!)
люлька, качели, каши, юла, манеж
мама, я это не буду, ну и не ешь
сказки и баю-баюшки до утра

а вот и декабрь
ёлка, шарики
мишура

                                 Приходит ноябрь

И в иронико-эротическом, и в мамско-домохозяйском, и в амплуа девочки-инженю («женского человека желторотого», пригревшегося на коленях первого возлюбленного внутри ночной автобусной остановки) – везде она хороша! В том смысле хороша, что достоверна, что все эти разновременные лирические проекции – грани живой личности, последовательно (но и непредсказуемо) меняющейся, растущей, на осколки разлетающейся и собирающей себя из них.

Это всё о той же аутентичности.

74687729_728440007633603_486725253263785984_n
Елена Наильевна

В поэзии с ней обстоит не так, как в портретной живописи, например. Нарисованный портрет можно сравнить с оригиналом и сказать – похож или не похож. Или возьмем исторический роман. Его тоже есть, с чем сверить – с реальными событиями, с фактографией.

Поэзия исключает такое сопоставление: не потому, что оно некорректно, а в первую очередь потому, что оно совершенно бессмысленно (если ты, конечно, не биограф исследуемого поэта). Как читателю, мне совершенно не важно, был ли эпизод с тётками и чулками на самом деле, или автор его придумала, качаясь на верхней полке поезда и страдая от болтливых попутчиц. Аутентичность «диагностируется» в поэзии не методом сравнения текстов автора и того, что ты о нем «знаешь»; в поэзии она нечто совсем другое. Субъективное стороннее (читательское) ощущение.

 

Есть еще одна ипостась лирической героини Е.Н., о которой нельзя не вспомнить. Собственно, даже не «еще одна», а главная, центровая. Прикрытая с трех сторон Домохозяйкой, Секси-Клоунессой и Рабой/Госпожой Любви, до зубов вооружённых мощным арсеналом иронии. То есть не до зубов, а до подвязок и поясов, конечно же.

Эту спрятанную внутри круга можно назвать как угодно – Евой, Лилит, Психеей… Ее суть – в предстоянии перед лицом Природы, и проявляется она в пейзажной лирике или в тех элементах пейзажной лирики, которые вплетены в лирику любовную, философскую или бытовую.

Потрясение красотой, хронический транс, в котором она пребывает – мне кажется, это и есть та самая сердцевина, ствол древа, из коего растут все прочие ветви, ветки и веточки поэзии Елены Наильевны. Красота природных явлений питает и «изводит», изматывает героиню, ввергает ее в оцепенение перед каким-нибудь, например, белым снегом в зелёном поле («а я стою, задрав ресницы// и душу холоду открыв»), погружает в обессиливающее томление («А так-то всё прекрасно. Но луна, // луна, Марсель! Она меня изводит»). Журавлиные «курлы-мурлы» вызывают в ней такое смятение, что «в горле ком, в сердце колко», а то и вовсе «больно больно»:

 

в осеннем поле перед ливнем

свинцовых туч холодный блеск

стою в плаще, как ссора, длинном

а по краям пестреет лес

 

всё врут, что блекнет после лета

я знаю, ярче красок нет

ты тоже видишь, видишь это?

в зелёном поле белый снег

 

он бел, как расплескались перья

как я, когда смываю грех

в него синоптики не верят

и говорят, что это бред

 

а я стою, задрав ресницы

и душу холоду открыв

во-первых, что ещё случится

и снег порхает, во-вторых

 

а журавли, ломая клинья

по-над кровавостью рябин

совсем по-детски плачут, свиньи

мне доставая до глубин

 

и как же во поле привольно

дрожать осеннею зимой

и больно

видишь, больно больно

и безответно, боже мой

 

                                       в осеннем поле

Противовесом к «больно» – «красиво». «Скажи, скажи, как здесь у нас красиво», «А что за зима-красавица, глянь в окно ты!» То есть, еще одно слово, которое, как говорят знающие стихологи, в поэзии лучше не употреблять. Наравне с «любовью», «смертью», «кровью» и много чем еще. Мол, если просто сказать «красота», «красиво», то это не работает; надо иначе.

Но в том и дело, что Елене Наильевне не надо иначе. На любое дóлжно в поэзии она демонстрирует – пф! Транслирует: вот еще! И это тоже – часть позы, манеры, свойство не бояться внутренней правоты, доверие собственному вкусу. Если самый короткий путь нечто выразить лежит через слово «красиво» – поэтесса выберет его.

 

скажи, скажи, как здесь у нас красиво

роняет тень раскидистая слива

склонённая под тяжестью плодов

вокруг сирень, вовек неопалима

и золотится жёлтая малина

а дальше ожидает холодов

антоновка

а мальт уже всё сбросил

в его глазах стоит босая осень

и яблоки, упавшие с небес

ложатся красной скатертью под ноги

такому белобрючному тебе

мол, заходи, не стой на полдороге

 

ушёл в себя смородиновый куст

вьюнок обвил стареющее тело

я вырубить его сперва хотела

ну пусть в нирване он побудет, пусть

а под забором ландыши в тени

ни разу не давали цвет они

а только листья, листья, листья

и память, у которой шубка лисья

подсовывает эти миражи

уже давно - ни сливы, ни малины

ни бабушкиной спешки на поливы

а только шумный лифт на этажи

                                          Как здесь у нас красиво


«Уже давно ни сливы, ни малины … а только шумный лифт на этажи». В этом сетовании пленённой городом нимфы, в этом вздохе-всплеске наяды, которая «больна Невами… Волгами больна» мы слышим голос автора столь же отчётливо, сколь и грудные курлы традиции, и отражённый звук цветаевских модуляций, закривозеркаленный каламбуром.

 

мне нравится, что я больна Невами
что я Москвами-реками полна
по Волгам на "Кулибине Иване"
плывёт, глазея за борт, тишина

её легко три палубы качают
ей волны плачут брызгами навзрыд
встречают стаи суетливых чаек
и косяки неторопливых рыб

                             
                                      Мне нравится, что я больна Невами


Или вот, прекрасное:

Во мне бормочут города,
вздыхают парки,
их жители, как в рот еда,
заходят в арки.
Их рынки, с маслом и треской,
дождем разрежет
и смоет, пылью городской,
на побережье

                                   Во мне бормочут города


Смешение двух стихий – природы и города, флоры и рукотворных построек, человечьего жилья… которое тоже, впрочем, можно отнести к природе, как горки термитников или стрижиные гнездовые колонии. Изъять одно из другого нельзя, условные «город» и «сад» вросли друг в друга и существуют в плотном симбиозе. Точно так же нераздельны в лирическом образе героини «святая» и «грешница», «верная жена, почтенная мать семейства» – и «бунтующая оторва»:

 

Ты в привязанность глупую верь, но

сомневаясь ступай за порог.

Ненавижу дурацкую верность,

эту суку, что дремлет у ног.

 

Я слепа, но отчётливо вижу

наказание в нашем сродстве

на постельном белье из Парижа,

в юных маках на синей траве.

 

Я хотела бы чистого спирта,

чтоб тоска становилась мутней,

и развязного пьяного флирта

на глазах грустной суки моей,

 

и попсы наркоманского шлака,

грязной кухни и масляных шпрот.

Я её прогоняю: пошла-ка,

лабутеном пихаю в живот.

 

А сама, белым облаком тая

и в неё превращаясь, - смотри -

как огонь на Афоне, святая,

грустной сукой ложусь у двери.

 

                                              Чистого спирта

 

Всё та же драма неслиянности и нераздельности, цельности и расколотости, тот же мощный двигатель, работающий на энергии «внутреннего сгорания». Внутренне сгорая, поэт преобразует один вид энергии в другой. Энергию чувства, интенсивного проживания мгновений жизни – в энергию слов.

«Поэзия для меня – это способ мышления. Это портал, позволяющий за одну земную жизнь проживать множество параллельных; это механизм, сильно ускоряющий мысль», – говорит о себе автор. И портал в данном случае – не просто модная эффектная метафора из мира фантастики и компьютерных игр. Это действительно «ход в пространстве», переброс из одного измерения в другое. Самый короткий путь.

Утверждение о том, что этот путь Еленой Наильевной найден и что он действительно самый короткий из всех возможных в ее случае, априори бездоказательно, поскольку зиждется на субъективных ощущениях. Как и вообще почти всё в поэзии. Я не могу «обосновать» свое личное ощущение от этого автора – но я могу им поделиться.

 

В заключение хотела привести одно из давно любимых у Е.Н. стихотворений, но наткнулась на другое, и оно тоже мне понравилось, потом еще третье приглянулось, и четвертое обаяло, а вслед за ним и пятое примагнитило, заворожило и влюбило в себя. В общем, глаза разбежались. В результате выбираю практически методом тыка: пусть будет вот это! Из новейшего. Да!

 

парами застыли, как лакеи
фонари в почтительном поклоне
погуляв часок, в конце аллеи
мы с тобой уселись на газоне

и, в моральных принципах не строги
мы срослись с подстриженной травою
на мои протянутые ноги
ты прилёг кудрявой головою

в центре, величав и непременен
указуя светлый путь рукою
на посту стоял великий Ленин
с вековой идеей бунтовскою

мимо шли непрошенные дяди
и подростки жали на педали
я твои перебирала пряди
ты смотрел в сиреневые дали

я тебя любила до макушки
из тебя вытягивала соки
и над нами шмыгали кукушки
или что за птицы, может сойки

ты сказал уверенно "пойдём-ка"
мол, теперь газоны в парке что нам
лунный газ стелился, как позёмка
то багровым цветом, то зелёным

                                                           на газоне




cicera_IMHO

.