13 Декабря, Пятница

Открывайте страницы на портале Mirmuz.com!

Приз симпатий еженедельника "СУББОТА" (Рига, Латвия)

  • PDF

subbota Обладателем приза симпатий еженедельника "Суббота" объявляется Анастасия Лиене ПРИЕДНИЕЦЕ, Саулкрасты.

 


Анастасия Лиене ПРИЕДНИЕЦЕ

priedniece

От большой любви

От большой любви рождаются лучшие дети, ну, а то, что Юрис женат — ничего, не страшно, ты давно привыкла счастье держать в секрете, ты ещё посмотришь, кто тут — заблудший третий, Юрис чётко и ясно сказал — разведусь однажды.

От большой любви не скроешься, и не пробуй, всем известно — чувства не снабжены штурвалом, а когда тебе тридцать, зеркало смотрит строго, пахнет воздух предосенней смутной тревогой, — знай бери что дают — и не жалуйся, если мало.
--

Как-то неловко, неаккуратно вышло: Юрис сгорел от рака, да не развёлся. Но ведь дарил — пускай не кольцо, а кольца, да и живое наследство — хмурится, дышит, что-то поёт — почему про другое солнце, ты покупаешь ей всё, ты рада стараться! «Ну, ничего, — утешаешь, — потом ещё посмеёмся, звякни лучше подружке, сходи на танцы».

Это несправедливо — растишь принцессу, ждёшь короля ей, замка да платьев ярких — выросла зверь с наследственным лишним весом, пачкой стишат и Снейпом на аватарке. Ты, чёрт возьми, сдаёшься. Читаешь Роулинг. И нанимаешь старенькую поэтессу. Та говорит — не рифмуйте «крови» и «кровли». Детка шипит — мне иначе не интересно.
--

И не то что хвастаться нечем — дочь уехала за границу. Только всё не по-человечьи — ни карет, ни дворцов, ни принцев. Что там принцы — тебе бы внуков, только дочь не выходит замуж. В ставни Юрис стучится глухо — просыпаешься со слезами.

Это Юрис, конечно, Юрис, собрала отцовские гены. Нет чтоб жить, как мама — не хмурясь, ведь любовь — одна — неизменна! Вспоминаешь: хотела сына. Получаешь книгу по почте.

Осень. Дымно, темно и сыро. Ничего не понять. Ни строчки.


Говорят, что отцы бывают


Говорят, что отцы бывают. Я — вся внимание. Я хочу эту редкость когда-нибудь — да найти. Но рассказчики... нет, не то что меня обманывают — источают Всёнормально и Позитив.

Это Даце, у Даце мама — учитель химии. А папахен — директор школы. Той же, ага. Обожает юбочки-мини да ноги длинные, шевелюры цвета сена и молока. Нет, от школьниц он неизменно кривится-морщится. Но когда звучит из подсобки: «паскуда, стой!» — это значит, жена застала его с уборщицей, а теперь за ним гоняется с кислотой.

Это Ивар. Его папуля — инспектор дознания. Ну, а мама — домохозяйка (знай жди да встречай!) Настроенье хозяина всем известно заранее — важно вовремя чутко вслушаться в скрежет ключа. Всем папуля хорош — не дерётся, редко ругается, проверяет со всею строгостью каждый чек, ну, а что на неделе по три, по четыре тяпницы, — «ах вы, сволочи, я вам, что ли, не человек?»

Это Эрик. Его папаня — поверим на слово — невпупенно успешный молодой бизнесмен. Говорят, в последний раз его видели в Краславе — занимался-де за бесценок покраской стен. Что до мамы — работает официанткой в «чайнице» и не верит в сыновье «я сегодня устал». Как один берёт кредит — второй поручается, а потом, конечно, платит по всем счетам.

Я могу назвать поимённо — весь малый город свой, полстолицы — кого уж помню — могу назвать. Мне не то что нужен отец как повод для гордости — мне б развидеть этих мужчин, не желающих зла. Да, я в курсе: два сапожонка — оба родителя; да, я верю: каждый не чует, куда идёт.

Говорят, что отцы бывают — а я не видела.

Номинальные, понимаете ли, не в счёт.


Янка

Янка — мой бывший парень — латышский филолог.
Устроился было работать в среднюю школу,
смеялся: «Я детей не боюсь!»

Но — Латвия вступила в Евросоюз,
и уйма народа свалила в туманные дали.
В Англию, то бишь. Что-де они видали
в Латвии? Серость, безденежье, скукота.

А там, где нас нет, — как минимум всё не так.

Хотя госязык у нас неизменно в моде,
он, как ни крути, не особо-то и доходен,
коль скоро носитель его не стремится в Сейм.

Отверг филологию Янка. Сказал — насовсем.
Забрал документы из школы. Уехал в Лондон.
И — был на первых порах собою доволен,
хотя за границей он — очень даже прораб.

Родня — осталась. И Айне — Янкиной матери —
тычут в спину, что сын её стал предателем.
Мол, патриотом его воспитать могла б.

Айна держится гордо. Не роняет ни жеста, ни слова.
Ей бы косы по пояс, ей бы в эпос средневековый —
к тем дочерям народа, от чьего горделивого взгляда
замертво падали чужеземцы в железных латах!

Не то чтобы я особенно дорога ей.
Скорее, к разговору располагает
моё уменье тактично подставить плечо.
И мы запиваем февральские будни чаем,
и Айна Янкины письма вслух изучает,
а я — молчок.

«Мама, тут каждый пятый — не латыш, так литовец,
да не про нас — дома богатых невест.
А знаешь, я почти научился готовить...»

«Ах, Лиене, он же там ничего не ест!»

И — в слёзы. А я же сильная, я большая,
жму красную полную руку и утешаю:
«Не плачьте, не надо! Послушайте, Айнас танте*!
Он умный, он справится, вы только время дайте —
глядишь, богачом вернётся наш гастарбайтер!
Вернётся — женатым!
Не плачьте... не надо...»

И врала б я, что только о судьбах Родины думаю —
да поди замолчи, поди затопчи беду мою!
Как я ревела белугой в аэропорту!
Пальцы вцеплялись в Янкину куртку, немея.
Вглядывалась в безнадёжную высоту —
так, что потом болели глаза и шея.
Ночи мои бессонны, а дни — суровы:
точит меня изнутри возвращённое Янкой слово.

Мне бы больше не плакать, мне бы голову друга гладить,
перебирать бы пальцами выгоревшие пряди.
Да чтобы наши объятья были крепки.
Всего-то!

Какие мы, Янка, болванские идиоты,
какие мы кретинские дураки!

* тётя Айна (латышск.)


Сарма

Помнишь, Сарма, наивную хитрость восьмидесятых?
Всё язычество строго-настрого запрещено,
вот и Лиго — будний день, а не красная дата, —
только люди упрямо празднуют всё равно.
Продают на рынке венки из дубовых веток —
каждый Янис обязан гордо ходить в таком! —
и венки из бумажных маков да роз для деток.

Помнишь, Сарма, — ты хватаешь венок рукой?
Эти розы — настоящей всех настоящих,
ты же слышишь, Сарма, — они о тебе поют.
Но подходит мама — и тянет-уводит-тащит,
и заводит вечную, нудную песню свою:

«Для того ли я уехала из села,
чтобы ты носила этот веночек жалкий?
Хватит с нас, пожалуй, мамы-провинциалки!
Будь, моя королевна, нежна-мила-весела:
я куплю тебе алое платье, куплю обувку...
Что ты дуешься, Сарма, что поджимаешь губки?»

Ты забыла рынок, Сарма, — но помнишь розу,
что горит в тебе — почище иной любви:
непонятная, смутно-бόльная мысль-заноза.
Чтό живые цветы? — выращивай или рви —
ни один цветок не стал тебе осью мира.
Даже тот, что позволил Янке услышать «да».

«Что поделаешь — мне никто не поможет, милый.
Значит... значит, надо самой её воссоздать!»

У тебя поэзия, проза, премии, гранты,
и твоих поклонников, Сарма, не перечесть.
Отчего же сердце, Сарма, — ранка на ранке,
отчего твой муж опять не с тобой, не здесь?

«Я тебя кроила, роза, по лепесточку,
каждый день тебе отдавала, каждую ночку,
чтобы ты вырастала, чтобы тянулась ввысь.

Отчего мне опять так смутно, неверно-неточно,
отчего я опять вернулась в исходную точку?

Что забыла я, глядя и глядя на белый лист?»


Говорила тётка


Говорила тётка: главное в суженом не богатство, не сила, не ум недюжинный, не краса лица, не искристый пыл.

Говорила: главное, чтоб любил.

--

Как любил меня первый друг — не сказать словами. Да на что слова, когда в глазах — ликованье? Не морочьте, разумники, голову — ну и что же, ну и пусть он бабник, пьяница и картёжник. На руках носил, а деньги носил из дома. Как ему не простить, такому — совсем родному? Как его не тащить из бара домой под руки?

И прощала, пока не нашла в постели подруги.

--

Как второй любил меня — полураздетый, на столе лаборатории, на полу кабинета. Поначалу дарил ежедневники, ручки да маркеры, на гламурной гелевой ручке я и заплакала. Говорила, как я люблю серебро и золото — он пришёл назавтра, как будто стукнутый молотом. Извинялся: слишком интимное, будешь ли рада?

И всучил футляр для помады.

--

Как любил меня третий, я, честно, забыть постаралась. Запах тела — нет, донника, глупая моя радость. Помню вечные злые придирки к стихам да куклам, не смотри на него слишком много, не охни, не пукни. Ненавижу донник: взрослела долго да больно.

А лица его я не помню.

--

Как любил четвёртый: путал с мамой, с бабулей, а когда не путал, то звал, конечно, Ленулей. И смотрел испуганно, вечно боясь напортачить, и портачил, конечно — с его-то... ну, пусть удачей. И боялся людей, и прятался мне за спину, и всё время ждал, когда я его покину.

Он забыл, когда у меня именины.

--

С той поры — хотите смейтесь, хотите не смейтесь — я люблю Зойсайта и, безусловно, Снейпа. Если честно, то Снейпа намного-намного больше. И вообще — люблю мужчин литературных, киношных. А взаправдашних — ну их с этой ихней любовью.

Это ваше женское счастье... нон лицет бови.







.